Домой Здоровье Интервью с главным кардиохирургом России Лео Бокерия

Интервью с главным кардиохирургом России Лео Бокерия

340
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Повесть Шолохова «Судьба человека» — одно из любимых произведений Лео Бокерии. Возможно, потому, что у главного героя и знаменитого кардиохирурга много общего — волевой характер, твердость духа, невероятная доброта и любовь к миру. Андрей Соколов благодаря этим качествам спас свою жизнь, Лео Бокерия спасает тысячи других жизней. 



Мы встретились с Лео Антоновичем в воскресенье. Выходной день у него расписан буквально по секундам: открытие Всероссийского съезда кардиохирургов в Национальном медицинском исследовательском центре сердечно-сосудистой хирургии им. А. Н. Бакулева, доклады, лекции, рабочее совещание, а между ними буквально втиснуто наше интервью. Кабинет директора знаменитой на весь мир «Бакулевки» располагает к откровенному разговору. На стенах — фото с друзьями, внуками, детьми. На ковре гордо возлегает ярко-оранжевый плюшевый лев. Лео Антонович проходит мимо своего директорского кресла, садится напротив, улыбается лучезарной улыбкой. Сердечный человек — во всех смыслах этого слова.

Стать кардиохирургом, как у нас принято говорить про талантливых людей, от Бога, — что для этого нужно знать и уметь?

Л. Б.: Человек, который хочет быть кардиохирургом, должен уметь пользоваться знаниями, потому что энциклопедичность в любой момент может быть востребована. Мозг кардиохирурга в этом смысле должен быть хорошо адаптирован к неожиданностям, которые могут возникнуть. Это не пустые слова, все очень серьезно, потому что мы имеем дело с узким пространством. Например, если оперируем ребенка с пороком сердца, надо хорошо знать локализацию проводящей системы сердца. Если ее чуть-чуть где-то не то чтобы прошили, а только рядом прошли, это может привести к блокаде сердца. Даже временной, но все равно трудно восстанавливаемой. И люди, которые со мной работают (а я работаю уже с третьим поколением помощников), это хорошо усвоили.  

Мне не раз приходилось слышать от мэтров медицины, что студент сегодня не тот пошел, знаний и рвения к науке маловато. Вы, член президиума ученого совета Первого МГМУ им. И. М. Сеченова, как оцениваете  студентов — своих преемников?

Л. Б.: Студент изменился в позитивную сторону. Во-первых, сейчас ввели непрерывное образование, и молодежь понимает, что завтрашний успех зависит от того, как трудятся сегодня. Во-вторых, информация стала доступной. Ведь когда я учился, съезд хирургов проходил раз в пять лет. И это был полный нонсенс, потому что весь мир к тому времени давно перешел на ежегодные. А как мы планировали свои съезды? К примеру, садились руководители двух-трех ведущих клиник и между собой договаривались, что обсуждать на следующем съезде. Ну, например, предлагали обсудить Тетра́ду Фалло́ (синий порок сердца, сочетающий, по определению французского врача Этьена-Луи Артура Фалло, четыре аномалии. — Прим. ред.), операцию Мастарда (корригирующая кардиохирургическая операция при транспозиции магистральных сосудов, протезирование митрального клапана. — Прим. ред.). Поэтому на съезды приезжали фактически те практикующие врачи, которые хотели получать только эту информацию, а не узнавать, что происходит в мире науки. Сейчас в этом плане все изменилось.

А вы сами каким были студентом? Драки, дружеские попойки — это не ваша история?

Л. Б.: Дрался я в школе, и дрался каждый день. Когда получил Ленинскую премию, мама моего одноклассника открыла газету «Вечерняя Москва» (тогда список лауреатов публиковали все газеты), увидела мой портрет, позвонила сыну и сказала: «Это, по-моему, тот мальчик, который ходил в белой рубашечке». Моя мама каждый день стирала мне рубашку, потому что я всегда приходил весь измазанный из-за вечных драк.

Это бойцовский характер помог вам поступить в вуз с первого раза?

Л. Б.: Я поясню. Мой отец скончался скоропостижно, когда ему было 42 года. Мама воспитала троих детей и всем дала высшее образование. Старшие сестры мои живы-здоровы, одна из них врач, это благодаря ей я стал врачом. Я в школе учился хорошо и закончил с медалью. При этом играл в футбол, у меня был первый разряд по шахматам, то есть природа в принципе меня не обделила способностями.


Одного таланта маловато будет, чтобы, как вы говорите, пользоваться знаниями. И я вот снова хочу спросить: вы были усердным студентом?

Л. Б.: Нет…  Ну, слушайте, я грузинский юноша, приехал из маленького города, жил в общежитии, где полно разных интересных людей. Мы, конечно, выпивали, и я любил повеселиться. Научился курить и курил аж до 80-го года. Когда поступил в институт, решил, что делать ничего не надо, все само собой придет. При этом учился нормально, хотя не был круглым отличником. Но с четвертого курса начал заниматься в научном студенческом кружке. И вот с этого времени стал «правильным» студентом.

Что значит «правильным»?

Л. Б.: На втором курсе я пошел на курсы английского языка, где три раза в неделю преподавали только разговорную практику. После окончания комиссия мне предлагала перейти в институт иностранных языков, считали, что у меня хорошо получается. Это меня раскрепостило в том смысле, что я начал читать любую английскую литературу по медицине.

А она была в свободном доступе?

Л. Б.: В то время на площади Восстания (сейчас в районе Профсоюзной) абсолютно доступна была большая медицинская библиотека. На четвертом курсе мой однокурсник Борис Гельфанд, впоследствии академик, выдающийся анестезиолог, привел меня в научный студенческий кружок В. В. Кованова, академика, ректора Первого московского медицинского института им. И. М. Сеченова. Там была большая экспериментальная база. В то время эксперименты делали на собаках. Я помогал Г. Э. Фальковскому, тогда аспиранту. К моему пятому курсу он закончил свою работу, готовился к защите, и я остался без дела. А поскольку на кафедре я не знал, чем заняться, засел в библиотеке и нашел новую тему — «Лечение в условиях гипербарической оксигенации», то есть под повышенным барометрическим давлением кислорода. Меня это безумно заинтересовало. Тем более что по этой теме было всего две работы в мире, обе из университетских клиник, одна из Амстердама, другая из Глазго. Как увлекающийся человек, я быстро все это прочитал, поскольку с языком не было проблем, и решил: надо что-то делать. На кафедре была полная демократия. Толя Дронов (профессор А. Ф. Дронов. — Прим. ред.), тоже кружковец, помог мне найти списанный автоклав, и я, приспособив его под свою идею, начал эксперименты на собаках. Это было начало 60-х, еще в ходу была гипотермия при операциях на «сухом» сердце, и мысли исследователей были заняты поиском удлинения безопасных сроков выключения сердца из кровообращения.

Но ведь эксперименты на автоклаве, да еще списанном… небезопасны?

Л. Б.: Конечно, это было рискованно. Потому что мы заполняли этот несчастный автоклав кислородом. Позже узнали, что в Японии сгорела барооперационная и люди пострадали, в Киеве — тоже. Но тогда я этого ничего не знал, судьба была ко мне благосклонна. Моя мама, царство ей небесное, она была очень набожным человеком, покрестила нас всех в детстве. Она говорила: «Я за тебя столько намолилась, что с тобой будет все нормально». И по сегодняшний день, тьфу-тьфу, у меня действительно так и есть.

Как складывалась ваша научная деятельность после этих опытов?

Л. Б.: Поскольку к окончанию института у меня было десять печатных работ, то меня по распределению взяли в аспирантуру на ту же кафедру и разрешили продолжить работу над темой. Я написал кандидатскую диссертацию, а оппонентом у меня был В. И. Бураковский, молодой директор института сердечно-сосудистой хирургии им. А. Н. Бакулева АМН СССР. В это время они с Б. А. Константиновым, впоследствии директором научного центра хирургии им. Б. В. Петровского, начали практиковать операции на детях грудного возраста. Смертность была высокая. И когда В. И. Бураковский прочитал мою работу, выполненную в эксперименте, он был ошеломлен, потому что понял: есть реальная возможность улучшить результаты. Еще до защиты диссертации предложил мне перейти к нему на должность заведующего лабораторией, хотя занимать ее должен был как минимум доктор медицинских наук. Но он был человек своеобразный, сильный, уверенный в себе и смог договориться в Академии медицинских наук. Я, конечно, не мог отказаться от такого предложения. Вскоре мы заказали барооперационную в Свердловске (нынешний Екатеринбург) и благодаря помощи Я. П. Рябова и М. Н. Неуймина в начале 1971 года начали в ней оперировать детей с врожденными пороками сердца. В итоге моя студенческая работа в 1976 году была номинирована и удостоена Ленинской премии совместно с В. И. Бураковским и В. А. Бухариным. К тому времени мне исполнилось 36 лет, я был уже заместителем директора по науке, но оперировать давали мало. Я надоедал Бураковскому и собирался уже возвращаться в Первый мед. И когда он понял, что я реально могу уйти, предложил найти какую-нибудь новую тему, открыть отделение и делать то, что хочу.

И что вы сделали?

Чтобы дочитать статью до конца перейдите на вторую страницу:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here